Оказывается, протокол действий при ядерной аварии/атаке, известный как "медленно, не создавая паники", был предложен Ферми еще до запуска первой цепной реакции в знаменитой чикагской графитовой сборке: «…and [Fermi] was confident he could control it when its chain reaction finally diverged. What would he do if he was wrong? one of his young colleagues asked him. “I will walk away—leisurely”, Fermi answered».

Mrs. H. B., выступая с докладом, называла демонстрируемые посредством наисовременнейшего проектора изображения "transparencies", то бишь «прозрачками»; сначала мне это показалось трогательным анахронизмом, я ударился в ностальгические воспоминания о своих докладах, которые я успел-таки сделать с настоящими прозрачками на настоящем оверхэде — но потом до меня дошло, что слово «слайд»-то не то чтоб более современно.

Аспирант П., получив carbon (!) copy письма от шефа, жмёт на изображение дискеты, сохраняя файл на флешку на 64 Гб, которая меньше собственного USB-разъема раз в пять; и на том, впрочем, спасибо, что хоть гусиное перо вроде всё-таки сдало позицию символа создания текста (хотя нет, чёрта с два, вот оно, маячит в приложении Твиттера, как в каком-нибудь Write под Win 3.11)

Самой, похоже, нереалистичной деталью в наивной картонной фантастике двадцатого века оказывается в итоге то, что герои называют какие-нибудь голографические мнемокристаллы именно голографическими мнемокристаллами.

Частично рассекреченный доклад ЦРУ о советской космической программе (https://www.cia.gov/library/readingroom/docs/doc_0000124263.pdf), мне кажется, получил на этой неделе незаслуженно мало внимания.

Для серьезных дизайн-работ принято использовать свой шрифт, а не покупной сторонний. Принимая разрешающую способность глаза за 1 угловую минуту, оцените максимальное достижимое количество серьезных дизайн-работ.

Социальные консерваторы принесут в ленту свежайшую информацию из мира LGBT и gender studies, оппозиционеры детально осветят текущую деятельность законодательной власти, феминистки предоставят обзор новинок рекламы и кинематографа, лауреаты научпоп-премий расскажут про неизвестные разновидности астрологии и гомеопатии, и только новости науки никого не триггерят и непонятно, где их читать.

Математик вычисляет объем мяча, физик измеряет объем мяча, инженер достаёт таблицу объемов красных резиновых мячей, на Кикстартере успешно собирают 999,999$ на трёхсантиметровый столитровый мяч.

Финал уэллсовской «Машины времени» сто двадцать лет спустя оказывается практически иллюстрацией к туповатому анекдоту «…[Солнце погаснет] через пять миллиардов лет. — Уф, хорошо, а то мне послышалось "пять миллионов"».

Путешественник обнаруживает умирающее Солнце, прыгнув из 802701 года «больше чем через тридцать миллионов лет» вперед. «Огромный [тусклый] красный купол солнца заслонил собой десятую часть потемневшего неба». Современному удобренному научпопом читателю — а также некоторым авторам того научпопа и статей Википедии — представляется очевидным, что Уэллс описывает звезду на стадии красного гиганта. Начинается снисходительное перечисление ошибок: и со временем, мол, автор погорячился, Солнцу жить и жить миллиарды лет, и Землю оно не заморозит, а изжарит, когда всё-таки побагровеет и опухнет… но есть нюанс ©

В 1895 году, когда издаётся «Машина», ни Уэллс, ни кто-либо ещё понятия не имеют, что такое «стадия красного гиганта».

Более того — ещё никто не знает, почему Солнце светит.

До открытия ядерных реакций как таковых и до гипотезы о том, что именно они являются источником энергии Солнца, остаётся еще двадцать пять лет.

Солнце Уэллса светит за счет энергии гравитационного сжатия, потому что пока ничего лучше не придумано.

Лорд Кельвин и Гельмгольц всё аккуратно рассчитали — масса уже с неплохой точностью определена, светимость тоже — и получили, что возраст Солнца никак не может быть больше десятка-другого миллиона лет. И что ну еще пару-тройку раз по столько оно протянет, потихоньку утрушиваясь, но дальше никак (о том, до каких плотностей на самом деле может сжиматься вещество, тоже еще ничего неизвестно).

Кельвин, между прочим, на этой почве не признаёт теорию эволюции, которой десяти миллионов лет всё-таки вроде как маловато для создания наблюдаемого разнообразия видов. И ладно бы эволюция — но и геологи приносят всё новые и новые свидетельства того, что Земле миллиард лет как минимум. Астрономы нервничают и огрызаются.

Уэллс отмерил своему Солнцу срок, опираясь на передовые на тот момент научные соображения. У той цивилизации, в которой он живет в конце XIX века, нет миллиардов лет на прокрастинацию, есть только миллионы. Причем сходный срок отпущен не только Солнцу, но и всем звездам и всей возможной жизни во Вселенной в целом. Астрофизика конца девятнадцатого века готически мрачна. (Не то чтоб она утратила это свойство к началу двадцать первого, впрочем).

Солнце Уэллса багрово-красное не потому, что умирает — оно никогда и не было живым, в нем не было огня ни термоядерного, ни какого-то иного. Оно просто всё это время пассивно остывало и оседало, и наконец остыло. Оно _меньше_ нынешнего — а огромным кажется потому, что Земля к нему приблизилась.

Под наслоениями авторского произвола и фантдопущений в «Машине времени» скрывается настоящая окаменелость вымершей научной теории, неотличимая на беглый взгляд от небрежности автора.